Artiklid

В одно Рождественское утро...

  • Prindi

Сценарий литературно-музыкального вечера
"В одно Рождественское утро..."

Здравствуйте, уважаемые гости!
Мы очень рады этой встрече в нашем небольшом уютном зале! Рады ещё и потому, что наступает время больших праздников – Рождества и Нового года! Это время чудес, время прощения обид и праздничных поздравлений! В эти дни мы с любовью выбираем подарки для своих родных и близких! Скажу без преувеличения, что за всё это время, проведённое вместе, вы тоже стали для нас близкими и родными!
Поэтому мы тоже приготовили для вас наш скромный подарок – литературно-музыкальную композицию, которая называется «В одно рождественское утро». Сегодня вы услышите стихи и прозу русских и зарубежных авторов.

Николай Хвостов. Сочельник в лесу

Ночь. Мороз. Сверкают звёзды с высоты небес.
Весь в снегу, как в горностаях, дремлет тихий лес.
Тишина вокруг. Поляна спит в объятьях сна,
Из-за леса выплывает на дозор луна.
Звёзды гаснут. С неба льются бледные лучи,
Заискрился снег морозный серебром парчи.
Широко раскинув ветви в шубе снеговой,
Посреди поляны ёлка ввысь ушла стрелой.
На красавицу лесную лунный свет упал,
И огнями лёд кристаллов в ветках заиграл.
Ясной звёздочкой у ёлки светится глава...
Наступает день великий - Праздник Рождества!
Много веков подряд, из года в год, человече­ство отмечает Рождество как один из величайших праздников. Это событие столь значительно, что нашло свое от­ражение даже в летоисчислении: вы знаете, что всё, в мире происходившее и происходящее, разделяется на две части - до Рождества Христова и после него.
В это время по всему миру вспоминают известную историю о рожде­нии Младенца, положенного в обычные ясли, - историю, доказывающую, что не знатность, богатство и власть, а любовь и смирение спасли человечество. Вспомним сегодня об этом и мы.
Волхвов привечайте,
Святое встречайте,
Приходит Рождество,
Начинаем торжество!
 
Песня «Что за Дитя…»

Рождественский сочельник
Мир в сверкающем наряде замерев, тихонько ждет.
Снова чудо настает, сотворяясь в свой черед
В каждом доме, в каждой хате колокольный мерный звон
Будит сон прекрасный детства, вечно с нами этот сон –
Драгоценное наследство.
Снег алмазами играет, а земля с улыбкой ждет,
Сердце помнит, сердце знает, и, как в детстве, замирает:
Снова чудо настает!

 Отфрид Пройслер. Корона короля мавров  

В те дни и ночи, когда три волхва с Востока шли к Мла­денцу Иисусу, чтобы принести ему свои дары в знак поклоне­ния, они, как рассказывали нам, детям, очутились в Богемии, в глухом, заснеженном лесу. В незнакомой местности легко заблудиться даже с подробной географической картой, но волхвы шли не по карте или ком­пасу, они следовали за Рождественской звездой.
Так или иначе, в декабрьскую морозную ночь они очути­лись на склоне горы, одни в заснеженных бескрайних просто­рах. Внешне восточные владыки были мало похожи на ко­ролей. Они тяжело ступали по сугробам, одетые в толстые пальто и меховые шапки, в руках держали дорожные су­мы, в которых лежали по смене белья, подарки и собственные золотые короны - волхвы не хотели вызывать у людей удивление. - Ох, как же холодно! - прервал молчание король мавров и потер ладонями уши, - нам нужно найти пристанище на день. - Ты абсолютно прав, брат Валтасар, - согласился король Каспар и отряхнул со своей бороды ледяные сосульки. - Видишь, вон деревня? Постучимся в первый же дом.
 
Иван Бунин

Тёмный ельник снегами, как мехом,
Опушили седые морозы,
в блёстках инея, точно в алмазах,
задремали, склонившись, берёзы.
Замело чащи леса метелью,
Только вьются следы и дорожки,
Убегая меж сосен и ёлок,
Меж берёзок до ветхой сторожки.
А над лесом всё выше и выше
Всходит месяц, - и в дивном покое
Замирает морозная полночь
И хрустальное царство лесное!
 
Король Мельхиор, самый молодой из них, пошел вперед, проваливаясь в сугробы по колено. Так распорядился случай: волхвы постучались в дом некоего Плишке, а этот Плишке, надо сказать, совсем не пользовался уважением односельчан из-за своей алчности и скупости. Поговаривали даже, что он смог бы за пару грошей продать цыганам собственную бабушку, если бы она была еще жива.
Волхвы постучали в дом. Первым побуждением Плишке было желание отправить путников куда подальше, дескать, он не хочет иметь дело с нищими попрошайками. Но король Мельхиор покрутил перед его носом новехоньким серебряным талером, и крестьянин широко раскрыл глаза, а заодно и двери своего дома. - Милости просим, господа, - Плишке так угодливо изогнул в поклоне спину, что чуть не сломал себе позвоночник. «Может быть, - подумал он, - путешественники - купцы или переодетые вельможи, которые тайно отправи­лись со слугой-мавром за границу! Кто дает за несколько часов у теплой печки целый талер? ..»
Раздумывая таким образом, Плишке провел гостей в горницу и позвал свою жену Розину, чтобы та срочно сварила для приезжих господ что-нибудь горячее. Розина не узнавала своего старика: его будто подменили. Он буквально втолкнул ее в кухню, закричав, что она должна поторопиться, а сам поспешил в сарай, приволок оттуда полную корзину буковых поленьев и разжег огонь.
От королей не ускользнуло то, как изменился Плишке, и им стало не по себе. - Может быть, - проговорил король Мельхиор, когда Плишке снова выбежал из горницы за дровами, - нам лучше перебраться в другой дом? Здешний хозяин мне не нравится. Каспар был того же мнения. Но король мавров возразил: - Не забывайте, что все в руках Божьих. Раз была на то Его воля отыскать Божественного Младенца, следуя за Рождественской звездой, значит, Он позаботился и о том, чтобы нас никто не обидел в пути, в том числе и здесь, в доме этого человека, лицемерного и алчного.
 
Песня   «Звёзды над домом Христовым сияют…»

Вскоре Розина накрыла для гостей стол и внесла горячий пивной суп, который хорошо согревает путников с дороги, хотя после него потом бросает в сон. Суп пришелся волхвам по вкусу. Они поели, почувствовали усталость и захотели прилечь. Гости собрались соорудить себе постели, расстелив пальто на де­ревянном полу, но тут явился Плишке и заявил, что не позволит господам улечься на пол. Гости должны пойти в их спальню, Ро­зина уже постелила им свежую постель. Только так и не иначе! Каспар и Мельхиор с удивлением переглянулись, а король мав­ров без лишних слов бросил суму у дверей и начал раздеваться.
  - Как давно, - улыбнулся он, - мы не спали в настоящей кровати! Идите, места для всех хватит! Нам предстоит с наступлением сумерек идти дальше. Они сложили свои сумы, сняли одежду и улеглись. Постель была мягкой и теплой, а суп сделал свое дело: волхвы мгно­венно погрузились в сон.

Песня     «Смолкли на улице звуки свирели…»
 
Так волхвы спали, не замечая, как в спальню на цыпочках прокрался Плишке и, затаив дыхание, ловко стал копаться в их сумах. Основательно порывшись, он наткнулся на королев­ские короны.
Что с ним было! Не долго думая, вороватый хозя­ин схватил самую большую и самую богатую из всех (это была корона короля мавров). После чего, вновь завязав сумы, Плишке со своей добычей поспешил в сарай, где у него зимовали козы. Там он спрятал корону под солому, а сверху накрыл ее подойником. «Хоть бы, - думал вор, - чужестранцы ничего не заметили, когда проснутся».
Волхвы ни о чем не догадывались, когда Плишке пришел их будить. Они торопились, быстро поели и на прощанье дали два талера за отдых и еду. Над лесом уже взошли звезды, снег скрипел у путников под ногами. Плишке, стоя у дверей, смотрел вслед постояльцам, пока те, наконец, не исчезли.
Тогда-то, облегченно вздохнув, Плишке ринулся в сарай, отбросил ногой подойник и вытащил из соломы золотую, укра­шенную драгоценными камнями, корону. С нею он побежал на кухню, где Розина мыла посуду. Увидев в руках мужа осле­пительно сверкающую корону, женщина испугалась: - Плишке! Ради всего святого, что это значит? Весело подмигнув, тот объяснил, откуда взялась корона, и какие надежды он с нею связывает: - Лучше всего продать ее золотых дел мастеру там, где дадут за нее больше денег.Но Розина не хотела ничего слышать и прервала мужа: - Плишке! Ты потерял разум! Чужестранцы тебя повесят, когда всё узнают! - Да ну, - успокоил ее Плишке. - У них нет никаких доказательств. Они ведь могли по­терять ее где-нибудь в другом месте. Так что не волнуйся, старушка, я все обдумал.
И тут на него что-то нашло: он схватил королевскую корону обеими руками и водрузил себе на голову, из чистого озорства, ко­нечно. О чудо! Корона сидела на нем, как влитая. - Ты только посмотри, Розина! - зашелся в восторге Плишке и прошелся по кухне в танце. - Как я тебе нравлюсь?
Окинув мужа мимолетным взглядом, Розина расхохоталась. - Не дурно! Только оставь эти глупости и смой с лица сажу, а то меня испугаешь! - Какую еще сажу? - удивился Плишке и посмотрел в зеркало. К своему удив­лению он обнаружил, что его лоб и щеки стали черными, будто намазанными сапожной ваксой, нос, подбородок и уши тоже. - Странно, - пробормотал он, - должно быть, сажа от лампы насыпалась, а может, я неловко разгребал угли в печи... Дай-ка мне, старушка, воды и мыла.
Плишке снял с головы корону и принялся тщательно мыться: намылил лицо, потер его щеткой, об­мыл горячей водой. И что же? Черная краска была, будто за­колдованной и никак не смывалась, даже после того, как он попытался потереть кожу песком... Кажется, он стал настоящим мавром, да и Розина убедилась в том, что это цвет кожи и, скорее всего, муж останется таким навсегда. - О, Боже мой! - заплакала несчастная женщина. - Что скажут люди, когда увидят тебя с черной физиономией! А дети начнут за тобой бе­гать и кричать: «Смотрите, мавр идет! Мавританский Плишке!» И все только потому, что ты украл корону! - Как это? - удивился тот. - Какое корона имеет отношение к тому, что я стал черным? - Ты еще спрашиваешь! - возмутилась старуха. - Я убе­ждена: за то, что ты украл корону, ты в наказание стал мавром. И останешься мавром на веки вечные, ес­ли не вернешь драгоценную вещь законному владельцу! Давай натя­гивай сапоги и беги, как можно скорее, чтобы догнать чужеземцев и повиниться перед ними. После некоторых пререканий Плишке осознал, что у него нет другого выхода. Старуха была права. Он схватил пальто, шапку. Розина аккуратно завернула в полотенце корону и вытолкнула мужа на мороз.
Была ясная морозная ночь, сияла луна, оты­скать следы странников не составляло труда. Плишке мчался, что было мочи. Как только его ноги держали! Наконец, звезды на небе стали блед­неть. И тут он увидел вдали чужестранцев.
- Эй, эгей! - закричал он. - Подождите меня! У меня есть кое-что для вас! Восточные короли, обернувшись, увидели бегущую к ним человеческую фигуру. - Вы забыли кое-что у нас в спальне! Я нашел и помчался за вами. – проговорил, подбегая старик. Он развернул полотенце и вынул украден­ную корону. - Это ваша вещь? Король мавров сразу узнал свою корону и обрадовался. - Благодарю, добрый человек, - сказал он с улыбкой. - Далеко же пришлось тебе бежать, чтобы отдать ее мне. Пораженный Плишке смотрел в добродушное черное лицо чужестранца, и ему стало не по себе. - Милостивый господин, - проговорил он с большим тру­дом,- не называйте меня добрым человеком, я - вор, это я украл вашу корону.- Украл? - удивился король мавров. - И вернул ее? - Я виноват. Простите меня, прошу вас! -   заикаясь, проговорил Плишке. Три восточных волхва переглянулись, казалось, они были единодушны.- Если ты страдаешь и тебе больно, - проговорил задум­чиво король мавров, - тогда ты прощен, старик. Хочешь еще что-то сказать? - Хотел бы, только слов не нахожу. Со мной приключилось что-то ужасное. Скажите, а у меня будет снова белое лицо, когда я вернусь в деревню?
- Твое лицо будет белым, как всегда, - пообещал король мавров,- хотя я лично считаю, что цвет лица не имеет никако­го значения. Будь ты черным, желтым или красным, главное, чтобы у тебя не было черным сердце. Конечно, люди видеть не могут черного сердца, но есть кто-то, кому доступно все на свете. Подумай об этом! И короли
пошли дальше, оставив Плишке размышлять в одиночестве о случившемся. Сами же они торопились в Вифлеем.  пошли дальше, оставив Плишке размышлять в одиночестве о случившемся. Сами же они торопились в Вифлеем. 
 
Из старинной английской рукописи:

Я видел Деву как-то раз
Однажды ночью, в звездный час средь голубых лучей.
И было странно слышно мне
Как Дева пела в вышине: Лаллэй, бай-бай, лаллэй.
К Младенцу пела наклоняясь:
В убогих яслях тут лежать негоже для царей!
Тебя бы в пурпур обернуть, на царском ложе бы заснуть.
Лаллэй, бай-бай, лаллэй.
- О, Матерь светлая моя, сейчас положен в ясли я,
Но верь словам моим: Мне все поклонятся цари,
И покорятся короли, людьми я буду чтим.
И знай, вперед людской молвы сюда ко мне придут волхвы
Через двенадцать дней. Чтоб поклониться нам с тобой,
А ты пока мне песню пой: Лаллэй, бай-бай, лаллэй.
Мы не расстанемся с Тобой, пусть будет все, мой сын родной
По воле по Твоей. Да славится, день светлый сей,
И пусть утешит всех людей: Мое бай-бай, лаллэй.
 
Песня     «В ночном саду…»

Если представить, что мы с вами находимся, например, в театре, то позвольте сказать, что первая часть нашей программы окончена и сейчас мы хотели бы поблагодарить наших юных помощников и поздравить их с наступающими праздниками.
А теперь продолжим нашу старую добрую традицию, которая еще в 19–ом веке носила название «вечерние семейные чтения». Поскольку Рождество принято отмечать тихо, дома, в семейном кругу – такие «чтения» как нельзя лучше подходят для этого праздника.

Песня «Снег ложиться белый-белый…» 1 куплет
 
Пётр Морозов. «Под Рождество»

Под скатертью пушистою след осени исчез,
И ризой серебристою оделся мёртвый лес.
Исчезло дня сияние, ночь сходит с высоты,
Полна очарования и дивной красоты.
Звон волнами певучими несётся вдоль реки,
Меж елями могучими мелькают огоньки.
То освещён нарядно здесь сегодня сельский храм;
За службою торжественно встречают праздник там.

И. Бунин. Ида

Однажды на Святках завтракали мы вчет­вером, - три старых приятеля и некто Георгий Иванович, - в Большом Москов­ском. Там было пусто и прохладно. Сияющий любезностью рас­порядитель сделал изысканный жест в дальний угол, к круглому столу. Пошли туда. - Господа,- сказал композитор, - я нынче почему-то угощаю и хочу пировать на славу. Раскиньте же нам, любезный, скатерть самобраную, как можно щедрее, - сказал он, обращая к половому свое широкое лицо с узкими глазками.
- Будьте покойны, Павел Николаевич, постара­емся... - сдер­жанно улыбаясь, ответил старый умный половой с чистой серебряной бород кой. И через минуту появились перед нами фужеры, бутылки с разноцветными напитками, розовая семга, смугло-телесный балык, блюдо с раскрытыми раковинами, черная блестящая глыба паюсной икры, белый и потный от холода ушат с шампанским... Композитор любил наливать сам. И он налил, потом шутливо замедлился: - Святейший   Георгий   Иванович,   и   вам   позволите?
Георгий Иванович, имевший единственное и престран­ное занятие - быть другом известных писателей, худож­ников, артистов, - человек весьма тихий, нежно покраснел и ответил с некоторой бесшабашностью: - Даже и очень, грешнейший Павел Николаевич! Потом все принялись за закуски, и занимались этим делом довольно долго. Потом заказали уху и закурили. Композитор, откинувшись к спинке дивана, вновь произнес: - Дорогие друзья, мне нынче грустно. А грустно мне потому, что вспомнилась одна небольшая история, случившаяся с одним моим прияте­лем, форменным, как оказалось впоследствии, ослом, ровно три года тому назад, на второй день Рождества...
- История небольшая, но, вне всякого сомнения, амурная, - сказал Георгий Иванович со своей девичьей улыбкой. Композитор покосился на него. - Амурная? - сказал он холодно и насмешли­во. - Ах, Георгий Иванович, как вы будете за всю вашу порочность на Страшном суде отвечать? Ну, да Бог с вами!
 
Песня (Надежды легкий сон….)
 
- Друзья мои, вот эта история.
В некоторое время, в некотором царстве, ходила в дом одного господина девица, подруга его жены по курсам, настолько незатейливая, что господин звал ее просто Идой, то есть только по имени. Ида да Ида, он даже отчества ее не знал хорошенько. Знал только, что она из порядочной, но малосостоятельной семьи, живет при родителях, ждет, как полагается, жениха - и больше ничего...
Как вам описать эту Иду? Расположение господин чувствовал к ней большое, но внимания обращал на нее ноль. Придет она - он к ней: - «А-а, Ида, дорогая! Здравствуйте, душевно рад вас видеть!» А она в ответ только улыбается, прячет носовой платочек в муфту, глядит ясно и немножко бессмысленно: - «Маша дома?»
И спокойно идет через столовую к дверям Маши: «Маша, к тебе можно?» Голос грудной, до самых жабр волнующий, а к этому голосу прибавьте свежесть молодости, благоухание девушки, только что вошедшей в комнату с мороза... за­тем высокий рост, стройность, гармо­ничность и естественность движений... Было и лицо у нее редкое, - на первый взгляд как будто совсем обыкновенное, а приглядись - залюбуешься: тон кожи ровный, теплый, - тон какого-нибудь самого первого сорта яблока, цвет фиалковых глаз живой, полный...
А этот болван, то есть герой нашего рассказа, поглядит, придет в телячий восторг, скажет: «Ах, Ида, Ида, цены вы себе не знаете!» - увидит ее ответную, милую, но как будто не совсем внимательную улыбку - и уйдет к себе, в свой кабинет какой-нибудь чепухой заниматься.
Ночь, как быть мне и как рассчитаться с тобою
за холодный закат, за асфальт голубой,
за огни, за твое колдовство молодое
над речной, смоляной, шелестящей водой?
Набегающий дождь, фонари и скольженье
маслянистых разводов по руслу реки...
Ты пришла, как внезапное опроверженье
всех сомнений моих, всей тоске вопреки.
Глухо плещет вода о бетонное ложе.
Дождь рванулся по крышам. Уныло, темно...
Да... И все-таки так ты на счастье похожа,
что мне кажется - может быть, это оно.
 
Так шло время, наш господин, не думая об Иде серьезно - и не заметил, как она, в одно прекрасное время, исчезла куда-то. Нет и нет Иды, а он даже и не догадывается у жены спросить: а куда же, мол, наша Ида девалась? Вспомнит иной раз, почувствует, что ему чего-то недостает, вообразит ее беличью муфточку, цвет ее лица и фиалковых глаз, ее пре­лестную руку, ее английскую юбку, затоскует на минуту - и опять забудет.
И прошел таким образом год, прошел другой... Как вдруг понадобилось ему однажды ехать в западный край... Дело было на самое Рождество. Но, невзирая на то, ехать было необходимо. И вот, простясь с домочадцами, сел наш господин на борзого коня и поехал. Едет день, едет ночь и доезжает до большой узловой станции, где нужно пересаживаться. Но доезжает со значительным опозданием и потому, как только стал поезд замедлять возле платформы ход, вы­скакивает из вагона, хватает за шиворот первого попавшегося носильщика и кричит: «Не ушел еще курьерский туда-то?» А носильщик вежливо усме­хается и молвит: «Только что ушел-с. Ведь вы на целых полтора часа изволили опоздать».
- «Как, негодяй? Ты шутишь? Что ж я теперь делать буду? В Сибирь тебя, на каторгу, на плаху!» - «Мой грех, - отвечает носильщик, - да повин­ную голову меч не сечет, ваше сиятельство. Извольте подождать пассажирского»... И поник головой и по­корно побрел наш знатный путешественник на стан­цию...
На станции же оказалось весьма людно, уютно, тепло. Уже с неделю несло вьюгой, и на железных дорогах все спуталось. Везде народ и вещи, и весь день открыты буфеты, весь день пахнет кушань­ями, самоварами, что, как известно, очень неплохо в мороз и вьюгу. А кроме того, был этот вокзал богатый, просторный, так что мгновенно почувствовал путеше­ственник, что не будет большой беды просидеть в нем даже сутки.
- «Приведу себя в порядок, потом изрядно закушу», - с удовольствием подумал он, входя в пассажирскую залу, и тотчас же приступил к выполнению своего намерения. Он побрился, умылся, надел чистую рубаху и, выйдя через четверть часа из уборной помолодевшим на двадцать лет, направился к буфету. Там он закусил сперва пирожком, потом щукой и уже хотел было выпить, как вдруг услыхал за спиной своей какой-то страшно знакомый, чудеснейший в мире женский голос. Тут он, конечно, «порывисто» обернулся - и,   можете   себе   представить,   кого   увидел   перед собой? Иду!
 
Песня «Только раз бывают в жизни встречи»

От радости и удивления первую секунду он даже слова не мог произнести и только, как баран на новые ворота, смотрел на нее. А она - что значит, друзья мои, женщина! - даже бровью не моргнула. Разумеет­ся, и она не могла не удивиться, но спокойствие, говорю, сохранила отменное. - «Дорогой мой, - говорит, - каки­ми судьбами? Вот приятная встреча!» И по глазам видно, что говорит правду, но говорит уж как-то чересчур просто и совсем не с той манерой, как говорила когда-то, чуть-чуть насмешливо, что ли. А господин наш вполне опешил еще и оттого, что и совершенно неузнаваема стала Ида: как-то удивительно расцвела вся, а соответственно с этим и одета: большой скромности, большого кокетства и больших денег зимняя шапка, на плечах тысячная соболья накидка...
Когда господин неловко и смиренно поцеловал ее руку в ослепительных перстнях, она слегка кивнула шляпкой назад, через плечо, небрежно сказала: «Познакомьтесь кстати с мо­им мужем», - и тотчас же быстро выступил из-за нее и скромно, но молодцом, по-военному, представился студент. - Ах, наглец! - воскликнул Георгий Иванович. - Обыкновенный студент? - Да в том-то и дело, дорогой Георгий Иванович, что необыкновенный, - сказал композитор с невеселой усмешкой. - Кажется, за всю жизнь не видал наш господин такого, что называется, благородного, такого чудесного, юношеского лица. Одет щего­лем: тужурка самого тонкого светло-серого сукна, что носят только самые большие франты, панталоны со штрипками, темно-зеленая фуражка прусского образца и роскошная николаевская шинель с бобром.
А при всем том симпатичен и скромен тоже на редкость. Ида про­бормотала одну из самых знаменитых русских фами­лий, а он быстро снял фуражку рукой в белой замшевой перчатке, быстро обнажил другую руку, тонкую, бледно-лазурную, щелкнул каблуками и почтительно уронил на грудь небольшую и тщательно причесанную голову. - «Вот так штука!» - еще изумленнее подумал наш герой, еще раз тупо взглянул на Иду - и мгновенно понял по взгляду, которым она скользнула по студенту, что, конечно, она царица, а он раб, но раб, однако, не простой, а несущий свое рабство с удоволь­ствием и даже гордостью.
- «Очень, очень рад по­знакомиться! - от всей души сказал этот раб и с приятной улыбкой выпрямился. - Давний поклонник ваш, и много слышал о вас от Иды»,- сказал он, дружелюбно глядя, но неожиданно был перебит. - «Помолчи, Петрик, не конфузь меня, - сказала Ида поспешно и обратилась к господину: - Дорогой мой, но я вас тысячу лет не видала! Хочется без конца говорить с вами, но совсем нет охоты говорить при нем. Ему неинтересны наши воспоминания, поэтому пойдем, походим по платформе...»                
И, сказав так, взяла она нашего путника под руку и повела на платформу, а по платформе ушла с ним чуть не за версту, где снег был чуть не по колено, и - неожиданно изъяснилась там в любви к нему... - То есть как в любви? - в один голос спроси­ли мы.
 
Помню празднество ветра и солнца,
эти лучшие наши часы,
и ромашек медовые донца, побелевшие от росы.
Помню ржавые мокрые листья
в полусвете угасшего дня.
Горьких ягод озябшие кисти ты с рябины срывал для меня.
Помню, снежные тучи повисли,
их кружила седая вода.
Все улыбки, и слезы, и мысли
я тебе отдавала тогда.
Я любила и холод вокзала, и огней исчезающий след...
Я, должно быть, тогда еще знала -
так рождается песня на свет.
 
Песня «А напоследок я скажу…»

Композитор набрал воздуху в грудь, опустил глаза и, мешковато приподнявшись, потащил из серебряного ушата, из шуршащего льда, бутылку, налил себе самый большой фужер. Скулы его зарделись, короткая шея покраснела. Сгорбившись, стараясь скрыть смущение, он решительно сказал: - Да, то есть так в любви... И объяснение это было, к несчастью, самое настоящее, совершенно серьезное. Глупо, дико, неожиданно? Да, разу­меется, но - факт. Было именно так, как я вам докладываю.
Пошли они по платформе, и тотчас начала она быстро и с притворным оживлением расспрашивать о Маше, как, мол, она поживает и как поживают их общие московские знакомые, что вообще новенького в Москве и так далее.
Затем сообщила, что замужем она уже второй год, что жили они с мужем в это время частью в Петербурге, частью за грани­цей... Господин же только поспешно шел за ней и уже чувствовал, что дело что-то неладно, что сейчас будет что-то дурацкое, неправдоподобное, и во все глаза смотрел на белизну снежных сугробов, на все эти платформы, пути, крыши вагонов, сбив­шихся на всех путях... смотрел и со страшным за­миранием сердца понимал только одно: то, что, оказывается, он уже много лет зверски любит эту самую Иду.

Песня «Зачем вы мучили меня…»

И вот, можете себе представить, что произошло дальше: на какой-то самой дальней, боковой платформе Ида подошла к каким-то ящикам, смахнула с одного из них снег муфтой, села и, подняв на господина свое слегка побледневшее лицо, свои фиалковые глаза, неожиданно, без передышки сказала ему: «А теперь, дорогой, ответьте мне еще на один вопрос: знали ли вы и знаете ли вы теперь, что я любила вас целых пять лет и люблю до сих пор?»
И знаю все, и ничего не знаю...
И не пойму, чего же хочешь ты,
с чужого сердца с болью отдирая
налегших лет тяжелые пласты,
Трещат и рвутся спутанные корни.
И вот, не двигаясь и не дыша,
лежит в ладонях, голубя покорней,
тобою обнаженная душа.
Тебе дозволена любая прихоть.
Но быть душе забавою не след.
И раз ты взял ее, так посмотри хоть
в ее глаза, в ее тепло и свет.
 
Композитор смолк и поднял на нас как бы испуганные и удивленные глаза. Потом не­громко произнес: - Да, вот что сказала она ему... А теперь позвольте спросить: как изобразить всю эту сцену словами? Что я могу сказать вам про это поднятое лицо, освещенное бледно­стью снега, и про нежнейший, неизъяснимый тон этого лица молодой, прелестной женщины, вдруг признавшейся вам в любви и ждущей от вас ответа на это признание? Что я сказал про ее глаза? Фиалковые? Не то, не то, конечно! А полураскрытые губы? А длинная соболья муфта, в которую были спрятаны ее ру­ки, а колени, которые обрисовывались под какой-то клетча­той сине-зеленой шотландской материей? Боже мой, да разве можно даже касаться словами всего этого! А главное, глав­ное: что же можно было ответить на это сногсшибательное по неожиданности, ужасу и счастью признание, на выжидающее выражение этого доверчиво поднятого, побледневшего лица?
 
Песня «Капризная, упрямая…»
Биенье сердца моего,
тепло доверчивого тела...
Как мало взял ты из того,
что я отдать тебе хотела.
А есть тоска, как мед сладка,
и вянущих черемух горечь,
и ликованье птичьих сборищ
и тающие облака...
Есть шорох трав неутомимый
и говор гальки у реки,
картавый, не переводимый
ни на какие языки.
Есть медный медленный закат
и светлый ливень листопада...
Как ты, наверное, богат,
что ничего тебе не надо!
 
Мы молчали, тоже не зная, что сказать, что ответить на все эти вопросы, с удивлением глядя на глаза и красное лицо нашего приятеля. И он сам ответил себе: - Есть мгновения, когда ни единого звука нельзя вымолвить. И, к счастью нашего путешественника, он ничего и не вымолвил.
И она поняла его окаменение, она видела его лицо. Подождав некоторое время, побыв неподвижно среди нелепого и жуткого молчания, она поднялась и, вынув теплую руку из теплой душистой муфты, обняла его за шею и нежно и крепко поцеловала одним из тех поцелуев, что помнятся потом не только до гробовой доски, но и в могиле. Да-с, только и всего: поцеловала - и ушла. И тем вся эта история и кон­чилась... И вообще довольно об этом!
Ожидание

Непреодолимый холод...
Кажется, дохнешь - и пар!
Ты глазами только молод,
сердцем ты, наверно, стар.
Ты давно живешь в покое...
Что ж, и это благодать!
Ты не помнишь, что такое,
что такое значит ждать!
Как сидеть, сцепивши руки,
боль стараясь побороть...
Ты забыл уже, как звуки
могут жечься и колоть...
Ждешь - и ни конца, ни края
дню пустому не видать...
Пусть не я, пускай другая
так тебя заставит ждать!
Песня «Он говорил мне…»

После наш рассказчик громко, с напускной веселостью произнёс: - И давайте по сему случаю пить за всех любивших нас, за всех, кого мы, идиоты, не оценили, с кем мы были счастливы, блаженны, а потом разошлись, растерялись в жизни навсегда и навеки все же связаны самой страшной в мире связью!
И давайте условимся так: тому, кто в добавление ко всему вышеизложенному при­бавит еще хоть единое слово, я пущу в череп вот этой самой шампанской бутылкой. Завтракали мы в этот день до одиннадцати часов вечера. А после поехали к Яру, а от Яра - в Стрельну, где перед рассветом ели блины и вели себя в общем возмутительно: пели, кричали что-то и даже плясали казачка. Компо­зитор плясал молча, свирепо и восторженно, с легкостью необыкновенной для его фигуры.
А домой возвращались мы на тройке, уже совсем утром, морозным и розовым. И когда неслись мимо Страстного монасты­ря, показалось из-за крыш ледяное красное солнце, и с колокольни сорвался первый, самый как будто тяжкий и великолепный удар, потрясший всю мороз­ную Москву. И композитор вдруг сорвал с себя шапку и что есть силы, со слезами закричал на всю площадь: - Солнце мое! Возлюбленная моя! Ура-а!  

Песня «Ах, эта первая любовь…»

Вот такой вот рассказ о любви и неожиданных признаниях, прозвучавших в удивительный праздник Рождества.
Ингер Хагеруп. Рождество в Норвегии

Белый снег. Уютный дом.
Дети сытые - в постели.
Сладко спится Рождеством
Под свирельный свист метели...
Радость полнит голоса,
Елка в праздничном убранстве,
Происходят чудеса
На большом земли пространстве.
Добрый Бог. Тепло. Уют.
Теплый хлеб лежит на блюде.
Пляшут, шутят и поют,
Позабыв заботы, люди.

На этом наша встреча, уважаемые наши слушатели, подходит к концу. И мы хотели бы тоже поздравить вас с предстоящими, замечательными, добрыми и немного волшебными праздниками! Пожелать и теплого хлеба, и уюта в вашем доме! Здоровья, долгих, не омраченных огорчениями лет и зим!

С РОЖДЕСТВОМ И НОВЫМ ГОДОМ ВАС!