Artiklid

Что надобно солдату

  • Prindi

Добрый вечер!
 
Мы рады видеть всех вас в добром здравии, нарядными и улыбающимися! Желаем вам ещё долгое время оставаться такими!

Сегодня, в канун великого праздника Победы, мы опять говорим о войне. Говорим снова и снова, потому что такие страницы истории нельзя перелистывать, нельзя забывать. Всё было на войне – бесчисленные потери и тысячи исковерканных судеб; раны, нанесённые войной, болят и сегодня, спустя десятилетия. Но тема нашей встречи здесь несколько иная – условно её можно назвать «любовь на войне». Любовь, которая тоже БЫЛА, такая разная и многоликая, и такая необходимая. 

Все просят девочки:
— Прочтите о любви!
Все просят мальчики:
— Прочтите о войне!
Но эти ипостаси, как ручьи,
В одну реку давно слились во мне.
Они давно слились в реку одну.
Пускай удостоверится любой:
Читаю о любви —
Там про войну,
Читаю о войне —
Там про любовь...  

Наша жизнь – великая путаница, и среди боли потерь и разлук, среди воя снарядов и воздушной тревоги, среди голода-холода, беспрерывных боев наступали и такие минуты. 

Была туманная луна
И были нежные берёзы…
О, март-апрель, какие слёзы!
Во сне какие имена!
 
Туман весны, туман страстей,
Рассудка тайные угрозы…
О март-апрель, какие слезы –
Спросонья, словно у детей!..
 
Как корочку, хрустящий след
Жуют рассветные морозы...
О март-апрель, какие слезы -
Причины и названья нет!
 
Вдали, за гранью голубой,
Гудят в тумане тепловозы...
О март-апрель, какие слезы!
О чем ты плачешь? Что с тобой? 

Слёзы на войне, казалось были выплаканы все и всеми. Когда боль останавливала сердца, слёзы были отрадой. Совсем нетрудно и сейчас представить себе, например, картину проводов – плач женщин и детей, скупые слёзы мужчин постарше и слёзы, спрятанные за мужеством, тех, кто уходил... и среди них совсем юных девчонок и мальчишек. 

В семнадцать лет я не гулял по паркам,
В семнадцать лет я в танцах не кружил,
В семнадцать лет цигарочным огарком
Я больше, чем любовью, дорожил.
 
В семнадцать лет средь тощих однолеток
Я шел, и бил мне в спину котелок.
И песни измерялись не в куплетах,
А в километрах пройденных дорог.
 
...А я бы мог быть нежен, смел и кроток,
Чтоб губы в губы, чтоб хрустел плетень!..
В семнадцать лет с измызганных обмоток
Мой начинался и кончался день. 

Что любопытно, женщины запомнили войну не так, как мужчины. Мужчины могли подробно рассказать о каждой боевой операции, но то были лишь факты, точные и сухие. А вот женщины умели передать атмосферу событий так, что порой кажется, что  сам в них участвовал. Вот один из таких многочисленных рассказов-воспоминаний, хорошо передавший военные сюжеты о любви. 

У эшелона обнимемся,
Искренняя и родная,
Солнечные глаза твои 
Вдруг затуманит грусть
До ноготков любимые,
Знакомые руки сжимая,
Повторю на прощанье:
«Милая, я вернусь!» 

Родилась Антонина Дмитриевна неподалеку от здешних мест в семье сельского интеллигента.  Когда услышала по радио о начале войны, тут же побежала в военкомат. В армию 16–летнюю девчонку не взяли, однако зачислили на курсы инструкторов по подрывному делу. Через год забросили самолетом за линию фронта в партизанскую бригаду, где ее назначили командиром группы таких же, как и она, девчонок–партизан.
        Антонина и ее девчонки ползком пробирались к железнодорожному полотну, руками разгребали мерзлую землю под рельсами, осторожно закладывали мины, каждую секунду боясь неожиданного взрыва. Уходили в разведку, откуда могли и не вернуться, дремали после изнурительного боя возле лесного костра. Когда она рассказывала о партизанских буднях и боевых друзьях–товарищах и упоминала имя Саши Соловьева, было видно, что это имя ей особенно дорого.
«Саша Соловьев был очень красивый – вспоминает женщина. Глаза голубые-голубые, высокий, беззаветно храбрый и честный. Очень. Всеобщий любимец. Сам из детдома, окончил летное училище. Когда во время боя его самолёт загорелся, выпрыгнул с парашютом, но попал в плен. Сумел вырваться и оказался в отряде.
Осенью 42-го мы с боями уходили от карательных экспедиций. Немцы бросили против партизан огромные силы.
Я только что попала в отряд. Никого еще не знала. И вдруг  подходит ко мне парень и со словами «поднесу пока...» берет мой вещмешок. Так и носил. 

Контур леса выступает резче,
Вечереет. Начало свежеть.
Запевает девушка-разведчик,
Чтобы не темнело в блиндаже.
 
Милый! Может, песня виновата
В том, что я сегодня не усну?..
Словно в песне,
Мне приказ — на запад,
А тебе — в другую сторону.
 
За траншеей — вечер деревенский.
Звезды и ракеты над рекой...
Я грущу сегодня очень женской,
Очень несолдатскою тоской.

Нас все больше и больше притягивало друг к другу. Только редко удавалось побыть вместе — то он на задании, то я... Когда встречались — говорили, говорили, даже не помню о чем, наверное, просто, чтобы голос друг друга слышать.
Бывало, над нами подшучивали: «Эх, ребята! Ну и свадьбу отгрохаем после победы!» А мы–то и поцеловались только, когда уже виделись в последний раз. 

Как резко день пошел на убыль!
Под осень каждый луч милей...
Грустят серебряные трубы
Прощающихся журавлей.
 
Как резко жизнь пошла на убыль!
Под осень дорог каждый час...
Я так твои целую губы -
Как будто бы в последний раз...

      ...Саша провожал меня на задание. Дорога предстояла длинная. Чтобы не устать, какой–то отрезок пути я ехала на лошади. Потом мне надо было идти через болото. И вот сел Саша на лошадь, чтобы отвести ее назад в отряд, и говорит: «Иди сюда! Я тебе что–то скажу на ухо!» Подхожу, а он меня подхватил и поцеловал. Я почему–то подумала, что это в последний раз. И Саша вдруг прошептал: «Мне кажется, я тебя больше не увижу...» Но я–то вернулась... Задание было не очень сложное.
Встретил меня Андрей Агеев, увидел и начал плакать: - Саша погиб, когда громили полицейскую управу.
Мы пошли на его могилу... Утро раннее. Снег белый–белый — первый, ночью выпал. И наши черные следы. На могиле — припорошенная фуражка с голубым околышем, таким, как Сашины глаза... С тех пор, мне кажется, я неосознанно ищу в людях Сашины черты - его честность, смелость, мужскую выдержку».

Вот такая история любви. Похожа на тысячи других, случавшихся в разные времена. И вместе с тем особенная — любовь, унесенная войной.

Он не писал с передовой,
она — совсем подросток —
звалась соломенной вдовой,
сперва — соломенной вдовой,
потом — вдовою просто.

Под скрип сапог, под стук колес
война ее водила,
и было как-то не до слез,
не до раздумий было.

Но так устроено уже:
не сохнет лист весенний,
не верят вдовы в смерть мужей
и ждут их возвращений.

Не то чтоб в даль дорог глядят
с надеждою на чудо,
что, мол, вернется он назад,
что вот придет домой солдат неведомо откуда.

А просто, бед приняв сполна,
их взгляду нет границы,
и в нем такая глубина,
что голова кружится. 

Как будто им глаза даны,
чтобы глазами теми
всем, не вернувшимся с войны
глядеть на мир весенний. 

Война прошла по России через каждую семью, через каждую судьбу, четко разделив Время на «довоенное» и «военное», разделив всех нас на «фронт» и «тыл».      Тыл жил по закону: «Все для фронта, все для Победы!», терпел, любил, верил, ждал! На фронте солдаты сражались за каждую пядь родной земли, за отчий дом… 

А между фронтом и тылом ходила полевая почта, треугольниками писем, словно тонкими нитями соединяя то, что разорвала безжалостная война.

Ты пишешь мне в печали и тревоге,
Что расстоянья очень далеки,
Что стали слишком коротки и строги
Исписанные наскоро листки.
 
Что дни пусты, а ночи очень глухи
И по ночам раздумью нет конца.
Что, вероятно, в камень от разлуки
Мужские превращаются сердца.
 
Любимая, ты помнишь об Урале,
О синих далях, о весенних днях,
О том, как мы однажды любовались
Цветами, выросшими на камнях?
 
Когда бы сердце впрямь окаменело
Среди боев без края и числа,
Моя любовь, которой нет предела,
Цветами бы на камне расцвела. 

Из книги Давида Самойлова «Перебирая наши даты»
«… После того как ударили морозцы и стали болота, жизнь на нашем фронте пошла немного веселей. Всю осень мы пробедовали на плесне­велых сухарях да на супчике, где капустка капустку догоняла. Мучились без табаку. Все мысли и разговоры тогда вращались вокруг еды. По вечерам в землянке шли бесконечные рассказы — кто как женился, в центре кото­рых всегда стояло роскошество свадебного пира. Картины многодневной еды и питья расписывались так, что слабые духом просили: «Уймись, сатана!».
Поближе к Новому году к нам начали прибывать посылки из тыла, и все мы радовались вещественной вести, принесшей запах и вкус родно­го дома - помню рассыпчатые пшеничные лепешки, чуть горьковатые от полыни. Пришли к нам однажды подарки из какого-то города - рукавички, бумага, немного еды — бесценные подарки тыла фронту. Под записочками стояли женские имена и адреса. По этим адресам мно­гие молодые солдаты тотчас отправили письма. 

Что нам тысячи километров!
Имя вслух мое назови —
И домчится, как песня, с ветром
До окопов голос любви.
 
Я сквозь грохот тебя услышу,
Сновиденье за явь приму.
Хлынь дождем на шумную крышу,
Ночью ставни открой в дому.
 
Появись, отведи туманы,
Опустись ко мне на траву,
Подыши на свежие раны —
Я почувствую, оживу. 

В войну часто переписывались незнакомые одинокие люди — сол­даты, оставившие семью в оккупации, с девушками, заброшенными эва­куацией на Урал или в Сибирь. Девушек этих звали «заочницы». Порой такая переписка заканчивалась свадьбой. Я к тому времени хорошо изучил солдатский письмовник и слыл в батальоне неслыханным мастером сочинять письма.
Солдаты, уходя на пост или по какому-нибудь делу, часто поручали мне написать письмо. И, не прочитавши написанного, отсылали домой.
— Да чего читать, — говаривали они.
— Ты грамотный, знаешь, как написать.
Постоянно обращался ко мне молодой Анисько с просьбой ответить «заочницам», которых было у него несколько штук. Всем он писал, что одинок, семью потерял и готов предложить сердце тыловой подруге, если та пришлет свое фото и проявит желание полюбить молодого сол­дата Анисько.
Письма «заочниц» обычно читались вслух. Аниськины друзья по­смеивались над простодушием тыловых девиц и обсуждали сравнитель­ные достоинства их фотографий.

К новогодней посылке также прилагалось письмо. «Сынок, — писала солдату Анисько женщина, приславшая посылку, — ты мне о любви пишешь, а мне уж пошел седьмой де­сяток...» После этого Анисько сперва прочитывал письма сам…» 

Застыли, как при первой встрече.
Стоят и не отводят глаз.
Вдруг две руки легли на плечи
И обняли, как в первый раз.
 
Все было сказано когда-то.
Что добавлять? Прощай, мой друг.
И что надежней плеч солдата
Для этих задрожавший рук? 

Жизнь и любовь на войне продолжались «всем смертям назло». И пели соловьи в затишье перед боем, и приходила вместо суровых, зимних ночей новая весна. Четыре года, длинною в жизнь остались в военных хрониках, мемуарах, воспоминаниях.
 
Из книги Давида Самойлова «Перебирая наши даты»
«… Одно время довелось служить мне при штабе. Для сдачи отчетов дали двухдневную командировку в местечко Народичи, во второй эшелон штаба, куда мы и отбыли с шофером Ми­шей Тушинским. Он, как оказалось, был местный. Мы находились в две­надцати километрах от его дома. Довольно быстро управившись, решили с Мишей ночевать у его ро­дителей на хуторе.
Проехали сперва молодым сосняком, миновали вброд несколько ручьев, потом небольшую речку. Темнело поздно в эти дни. Ночь от дня отделяло длин­ное, погожее предвечерье. Хутор не был тронут войной и как бы отделен от нее лесом и полем. Он состоял из двух десятков хат и садов, вишенных и яблоневых.
В крайней к мельнице хате жили родители Тушинского. Надо ли говорить, какими радостными причитаниями встретила Мишу его мать, сколько объятий и поцелуев досталось и мне. В лицах Мишиных родителей чувствовалась порода и виделось дос­тоинство. Внутренность беленой хаты напоминала декорацию украинской оперы, а вид из окошек — ил­люстрацию к Гоголю. Нас тотчас принялись угощать борщом, галушками и медом. Не обо­шлось без пшеничного вина. 

Что надобно солдату? Натопленную хату,
Картошки котелок, за печкой уголок…
И утром этот рай навеки покидая,
Услышать как ему хозяйка молодая,
Прошепчет, провожая: «Солдат, не умирай!» 

Тушинский тихо беседовал с родителями, а я наслаждался покоем, по­глядывая в оконце. И тут в дверь заглянула молодая соседка с каким-то делом, а скорее от простого любопытства.
Миша успел шепнуть мне, что это — Аня, с которой состоит в пере­писке Сашка Пирожков из нашей части, и тут же представил меня де­вушке, сказав, что я и есть ее заочный знакомый Сашка Пирожков. Так в мгновение ока я превратился в Пирожкова и не знал, как поступать даль­ше.
Аня как-то свободно и ясно поздоровалась и присела к столу, с лю­бопытством меня разглядывая. Не желая мешать разговору родителей сыном, мы вышли на крыльцо.
— Я так и думала, что ты такой, — просто сказала она. И просидели мы всю ночь под одной шинелью — Аня, гоголевская панночка, и я, мнимый Пирожков, — на старой плотине, под кваканье лягушек, пока не рассвело, и я упивался почти понятной речью и девичьей доверчивой готовностью к любви.
В последующие суматошные дни я не успел сказать Пирожкову, что был им, а когда вспомнил, прошло уже два месяца. Аня писала ему, что после встречи любит и ждет Пирожкова. А он, не поняв, в чем дело, от­вечал ей в тон, принимая ее письма за метафору и девичью фантазию. Тот нежный образ время от времени возникал и в моем воображении…» 

У зим бывают имена.
Одна из них звалась Наталья.
И было в ней мерцанье, тайна,
И холод, и голубизна.
 
Еленой звалась та зима,
И Марфой, и Екатериной.
И я порою зимней, длинной
Влюблялся и сходил с ума.
 
И были дни. И падал снег,
Как теплый пух зимы туманной…
А эту зиму звали Анной,
Она была прекрасней всех! 

Наш рассказ сегодня подходит  к концу. Таких историй о любви на войне великое множество и пересказать их все просто невозможно. Главное, чтобы они не забывались, жили в памяти поколений, также, как и праздник Победы. 

Еще невнятна тишина,
Еще в патронниках патроны,
И по привычке старшина
Бежит, пригнувшись, к батальону.

Еще косится автомат
На окон черные подвалы,
Еще «цивильные» дрожат
И не выходят из подвалов.

И, тишиною потрясен,
Солдат, открывший миру двери,
Не верит в день, в который он
Четыре долгих года верил. 

Мы поздравляем вас сегодня с наступающим Днём Победы! И с большим удовольствием дарим вам наш скромный подарок – эти цветы! С праздником!